favorov

Поговорил с Фостером о реконструкции Новой Голландии. Бедненько, но чистенько.

Вы уже много раз бывали в Петербурге – как вам город?
Чего уж там – просто невероятно красивый город. И это еще слабо сказано. Такого больше нигде нет – чтобы город такого масштаба обладал таким архитектурным единством. Но каждый раз, когда я там, я получаю от него что-то совсем новое. На прошлой неделе он был холодным, бело-серым, совсем не похожим на тот ослепительный город, каким я увидел его в первый раз, летом. В другой раз я бродил по нему белой ночью, и свет был такой, какой в других местах бывает днем. Так что он для меня всегда разный...
А вам не кажется, что он сейчас в жутком состоянии?
Нет, я с этим не соглашусь. Ну да, какие-то части города нуждаются в том, чтобы над ними поработали, нуждаются в инвестициях, но это же относится отнюдь не только к Петербургу.
Когда Заха Хадид была в Петербурге, ее спросили, что нужно делать с городом, и она сказала: «Красить!» Вы с ней согласны?
Мне кажется, что благодаря тому, что его давно не красили, Петербург может шокировать в самом лучшем смысле этого слова. Что я имею под этим в виду – когда мы представляли наш проект Новой Голландии, мы ехали сквозь бело-серое зимнее утро, и когда мы добрались до этого симметричного ансамбля, с церковью посредине, белизна снега как будто поднималась по стенам зданий, прерываясь этим невероятным синим. И когда вы ходите по Петербургу, вы тоже наталкиваетесь на такие знаки препинания вспыхивающего цвета. Так что мне кажется, что город отлично покрашен, и то, что на самом деле выкрашено – это восклицательные знаки. А если повсюду видишь восклицательные знаки, то ничто уже не удивляет, и все становится одинаковым. Так что я бы с Захой поспорил. Она конечно прекрасная женщина, близкий друг и хороший архитектор, но я с ней тут не согласен.
А как вам сама идея построить что-то новое в городе, который сам по себе – музей?
По-моему, это такой шанс, которого нельзя упустить. Ну конечно, мы должны были выносить какие-то суждения, и мы основывались на самых последних исследованиях тех, кто выносит такие суждения профессионально. И мы все сошлись на том, что некоторые важнейшие здания должны быть сохранены любой ценой. Мы пошли даже дальше, сохранив многие здания, которые в принципе могли и снести. Так что мы скорее отклонялись в сторону большего консерватизма. Мы рассуждали: «Вон стоит симпатичный домик, может и не самый важный в Петербурге, но это историческое строение, и если можно его оставить, давайте оставим». А потом мы обратились к исходному плану застройки XVIII века, и к нашей радости обнаружили, что там предполагалось замкнуть вокруг острова треугольник низких кирпичных строений с пологой крышей. С самого начала это казалось очень естественным, и конечно находка этого плана послужила нам поддержкой. А после этого, все что мы делаем – это обеспечиваем доступ на остров. Мы предложили восемь новых мостов, может быть их станет меньше, но идея в том, чтобы связать город с Новой Голландией. И еще может быть мы построим дополнительный канал, чтобы обеспечить ток воды. Вообще, мне бы очень хотелось, чтобы по настоящему заработали каналы. Это же ведь настоящая Венеция, и даже больше того...
Больше того?
Ну да, в перспективе – да. Если вы подумаете о вещах, которые мы предлагаем... Скажем, амфитеатр с обогреваемыми сидениями, с перекрытиями из тепловых излучателей, со стеклянными ширмами, за которыми даже петербургской зимой можно будет не бояться холода. Плюс к этому круглый зал на 2000 мест, еще один на 400, а в амфитеатре – от трех до пяти тысяч. Да еще галерея, музей Новой Голландии, три гостиницы, да еще рядом Мариинский! Так что тут должно получится культурное пространство, с которым не стыдно сравнить что угодно на свете.
А вот более личный вопрос – что вы подумали, когда первый раз увидели Новую Голландию?
Я подумал – этого не может быть. Мы всей семьей плыли вокруг нее на катере, не в прошлом году, а в 2004, в мае. И я сказал себе: «Я должен узнать, что находится внутри. Что это? Что происходит? Это же совершенно невероятное место». А позже я вернулся туда уже пешком, и ходил вокруг, заглядывая в ворота и высматривая, что же там внутри...
Да, это очень знакомо...
А потом, где-то за неделю до этого Рождества мне позвонил мой московский инвестор...
Шалва Чигиринский.
Да-да, Шалва, и он описал мне это место, а я закричал «Я его знаю!» Невероятно! Тогда он спросил, хочу ли я заниматься этим проектом, если он будет инвестором, и я сказал «Еще бы!».
Да, но как вы сами только что сказали, Новая Голландия – это прежде всего таинственное, почти невероятное место...
Именно поэтому я считаю, что для города совершенно необходимо сохранить эту таинственность, усилить ее...
Разве это возможно? Ведь ее секрет, скажем, в совершенно недоступной арке, ведущей в никуда...
Это более чем возможно. Возьмите каждое второе из великих общественных пространств планеты, самых доступных, хоть площадь Св. Марка, или Городскую площадь в Сиене... Туда можно войти со всех сторон, но вы испытываете невероятное потрясение, попадая туда из очень узких проходов. Так что нет никакого противоречия между доступностью, и тем что это будет совершенно исключительное, поражающее нас пространство. А что касается тайны, то разница состоит вот в чем. Если мы перенесемся на четыре года вперед, и представим себе семью на катере, вроде моей, они по-прежнему будут говорить «Невероятно! Что же это такое?». Но потом, сойдя на берег, они смогут пройти внутрь по мостам и испытать потрясение, оказавшись в огромном дворе с гаванью, амфитеатром и концертным залом?
Но разве это не разрушит тот эффект, который в свое время потряс вас и меня?
Наоборот, я хочу его усилить. Поэтому я возражал против идеи раскрыть это пространство городу, как предлагалось в других проектах. Я хотел сохранить эту тайну, отделив Новую Голландию, сделав ее практически окруженным стеной городом, но только вполне доступным.
То есть снаружи ничего не будет видно?
Разве что чуть-чуть, над коньком крыши, или быть может с мостов, что-то сияющее, или кусочек голубой изнанки кровли амфитеатра. Мы, кстати, используем цвет только как знак препинания – вполне в петербургских традициях. То есть вы увидите ровно столько, чтобы удивиться и заинтересоваться тем, что внутри, чтобы захотеть туда попасть.
Ваше сотрудничество с Шалвой Чигиринским продолжается уже несколько лет, как я понимаю. Новая Голландия – ваш первый обнародованный проект, но мы слышали о вашем участии и в строительстве башни «Россия» в «Москва-сити», и в строительстве на месте гостиницы «Россия». Что происходит с этими проектами?
Я считаю, это отличное сотрудничество, и, надеюсь, мы увидим прекрасные результаты.
А чуть подробнее?
Ну, рано или поздно, когда мы сможем представить то, над чем мы работаем сейчас, станет понятно, что мы постарались сделать нечто одновременно впечатляющее и отвечающее нуждам города. Ну и потом, я бы хотел надеяться, что это видно и из нашего предложения по Новой Голландии. Мы ставим культуру во главу угла, мы не перегружаем проект, мы не гонимся за одной только коммерческой выгодой. Конечно, мы должны учитывать и ее, но мне кажется, что нам удается удерживать равновесие между выгодой и общественным интересом.
Недавно, 35 ведущих итальянских архитекторов обратились с письмом, требуя защитить Италию от нашествия иностранных знаменитостей, включая и вас. Что вы об этом думаете?
Знаете, я специально считал: Италия экспортирует наверное больше архитекторов, чем любая другая страна. Посмотрите на Ренцо Пьяно, Греготти, Ботту, Оленти, всех остальных – они же повсюду. Я не понимаю - то они радуются, как много итальянцы строят за рубежом, а то вдруг протестует, что слишком много иностранцев приезжает строить в Италию. Это же чистое лицемерие и жадность! И они еще говорят, что у нас единая Европа!
То есть вы не думаете, что архитекторам стоит сидеть дома и строить у себя в стране?
Боюсь, что история и традиция против этого! Посмотрите, сколько итальянцев строило Петербург – если бы они сидели дома, Петербурга бы не было на свете! Новой Голландии бы не существовало без архитектора-иностранца! Это же глобализация у вас во дворе, благодаря Петру Великому, который хотел иметь в России все лучшее в мире.
Да, вы конечно правы. Но что тогда делает, скажем, Новую Голландию, построенную французом и перестроенную англичанином, фактом русской архитектуры?
То, что это все происходит в Петербурге, и то, что в проекте принимали участие и русские архитекторы, живущие в Лондоне, и, прежде всего, «Студия 44». Это не иностранное вторжение – совсем наоборот.
Но ваш проект сам собой становится частью другого вторжения, вторжения современной архитектуры в классический город, вместе с Эрмитажем Рема Колхааса и Мариинским Доминика Перро. Как вы думаете, Петербургу на пользу такое мощное вливание современной архитектуры?
Разве ж это мощное? Ну во-первых, Новая Голландия – это прежде всего проект сохранения и оживления исторических зданий, спасения их от разрушения и забвения. Конечно, есть и новое здание, но это скорее уважительный фон для исторической застройки, чем решительное вмешательство в нее. Потом, проект Колхааса в Эрмитаже, насколько я знаю, в основном подразумевает работу с тем, что уже существует, а не какое-то новое строительство. Может, это уже не так...
Нет-нет, все так.
Ну и проект Доминика Перро – да, это новое вполне радикальное высказывание. Ну и вот, сложив все это, что мы видим? Знаете, я впервые осознал размеры города только в последний свой приезд – это же огромный организм. И по сравнению с ним это – не какая-то там мощная волна, а скорее капля в море.
Да, наверное вы правы. Вот что еще хотелось спросить – вы работали по всему миру. С какими особенными трудностями сталкивается архитектор в России? Если конечно они есть...
Ну, главная особенность Петербурга – это невероятное качество его застройки, которую архитектор должен уважать, но которой нельзя позволить подавить себя. Мы должны уважать прошлое, но нам надо и продолжать его традиции. И как раз в этом моя фирма имеет огромный опыт – и с Рейхстагом, и с Британским музеем, и со зданием Hearst в Нью-Йорке.
Я вообще-то имел в виду более приземленные проблемы. Вы знаете наверное, что многие проекты западных архитекторов в России – ван Эгераата в Москве, Мосса и того же Перро в Петербурге – все время перемещались, изменялись, даже отменялись. Вы не боитесь такой судьбы для своей Новой Голландии?
Знаете, я не думаю, что Москва или Петербург так уж отличаются в этом от прочих городов. Я уже столько раз слышал эти разговоры – у вас будут сложности в Нью-Йорке, там, сям. Честно говоря, меня не очень интересуют чужие проблемы. Мне важно нормально работать со всеми вовлеченными сторонами и добиваться наилучшего результата.
Насчет Новой Голландии есть легенда, что начальник строительства потерял все планы Валлена-Деламотта в первый же день работ, и потом восстанавливал их по памяти и собственному вкусу. Вот это не кажется дурным предзнаменованием?
(смеется) Нет, наоборот – это хороший знак. Он же в конце концов все как надо построил...